В 21 год Палмер Лаки продал Oculus компании Facebook за пару миллиардов долларов. Через несколько лет Facebook его уволил, и он ушёл создавать Anduril — оружейную компанию, которая впервые за тридцать лет вывела на американский оборонный рынок по-настоящему новое имя. Сегодня Anduril продаёт Австралии автономные подводные аппараты, ВВС США — беспилотные истребители, а Тайваню — барражирующие боеприпасы. На интервью 60 Minutes Australia Лаки пришёл в шортах и сандалиях, чтобы объяснить, почему, по его мнению, машина убивает меньше мирных жителей, чем напуганный солдат. А ещё он утверждает, что знал о готовящемся российском вторжении в Украину задолго до других и начал строить под это оружие заранее.
Почему оружие стоит в сто раз больше, чем должно
60 Minutes: Какую фундаментальную проблему нужно было решить в том, как в мире производят оружие и, что важнее, как его закупают?
Палмер Лаки: Большую часть оружия в США закупают по схеме cost plus [cost plus — модель, при которой военные оплачивают время и материалы подрядчика, а сверху добавляют фиксированный процент прибыли]. Проблема в том, что такая схема поощряет контракты, которые тянутся слишком долго и стоят слишком дорого. И не только в долгосрочной перспективе, а уже на ранних этапах, когда только решают, что вообще строить. Зачем компании предлагать решение за миллион долларов, если можно предложить за сто миллионов? Зачем ей вкладываться в то, чтобы удешевить свою систему вдвое, если это вдвое режет и её собственную прибыль?
Дело не в том, что кто-то просыпается утром и думает: сегодня обворую американского налогоплательщика. Дело в стимулах. Тот, кто без особой нужды проводит десять лишних испытаний, потому что считает это правильным, в итоге заработает на своих программах больше, чем тот, кто научился проводить эти испытания гораздо быстрее. Умножьте это на тысячу похожих решений — и вот вам ответ, почему оружейные программы стоимостью в триллион долларов на десятилетие отстают от графика и намного превышают бюджет.
60 Minutes: Значит, типичный производитель оружия идёт с протянутой рукой: дайте денег, а я потом построю. А вы используете собственные деньги, строите сами и только потом продаёте.
Палмер Лаки: Именно так. Они хотят, чтобы риск взяло на себя государство — и расходы на разработку, и расходы на производство. Anduril мы называем не оборонным подрядчиком, а скорее компанией, которая делает собственные оборонные продукты. Мы вкладываем свои деньги, сами решаем, что строить, как строить и когда изделие готово, а уже потом продаём его государству. Модель не новая. Новой она выглядит только потому, что мы применяем её в военной сфере.
60 Minutes: Ваш способ, при том что речь о самом современном ИИ-софте, обходится дороже?
Палмер Лаки: На самом деле гораздо дешевле, потому что у нас изначально стимул — быть эффективными. Мы делаем аппаратные модули — моторы, приводы, турбинные двигатели, сенсоры, — которые используются во многих разных изделиях, и каждый новый продукт я проектирую под уже существующие блоки. Они уже проверены, уже испытаны в бою. У традиционной оборонной компании такого стимула нет. Там скажут: а как мне обосновать разработку нового привода, нового двигателя и нового сенсора? Ведь теперь мне платят за эту работу каждый раз заново. Поэтому я могу построить новую ракету за малую часть того времени и ничтожную часть тех денег.
60 Minutes: А традиционные подрядчики ничего подобного не делают.
Палмер Лаки: Есть такое понятие — IRAD, что расшифровывается как внутренние исследования и разработки. Большинство оборонных компаний вкладывают в это один-два процента выручки. Мы вкладываем сто процентов. Это совершенно другой уровень.
Быстрее, чем Пентагон
60 Minutes: Вы построили завод в Австралии для производства Ghost Shark [Ghost Shark — крупный автономный необитаемый подводный аппарат, который Anduril строит для Королевских ВМС Австралии] ещё до того, как подписали контракт с австралийским флотом. Откуда такая уверенность?
Палмер Лаки: Иногда нужно делать ставки и действовать на опережение, даже когда идёшь на риск. То, что мы успели сделать за восемь лет, — результат не одного решения, а сотни таких же решений. Возьмите Fury, наш истребитель с искусственным интеллектом. Завод под него мы начали строить ещё до победы в тендере. Все остальные приходят к ВВС и говорят: дайте денег, мы сделаем прототип, а потом разберёмся, где строить завод. Мы же пришли и сказали: завод уже наполовину готов и будет запущен через несколько месяцев после подписания контракта. От победы в тендере на YFQ-44 до первого полёта у нас прошло 556 дней.
60 Minutes: На вас смотрели ошарашенно?
Палмер Лаки: Пять-шесть лет назад решили бы, что мы сумасшедшие. Сейчас это то, чего от Anduril как раз и ждут. И это одна из причин, почему мы выиграли тот контракт — они увидели, что мы готовы браться за дело, не дожидаясь, пока риск исчезнет сам собой. На некоторых таких ставках мы теряли многие миллионы, когда они не срабатывали. Но это как подбросить монету. Не нужно, чтобы орёл выпадал каждый раз. Нужно лишь, чтобы он выпадал достаточно часто.
60 Minutes: Как Австралия выглядит на фоне других стран по скорости внедрения таких систем?
Палмер Лаки: Австралия двигалась исключительно быстро. Как только они убедились, что Anduril — реальная компания, способная производить, сразу заключили с нами контракт. Даже американские военные обычно так быстро не действуют. Там могут согласиться, что вы способны решить их проблему, а дальше начинается долгий путь через политическую часть процесса. Есть ещё одна страна, которая действовала быстрее, но там речь о куда меньшем проекте. Если соотносить масштаб программы с размером самой страны, Австралия далеко впереди.
60 Minutes: Скажу, почему нас это удивляет. У нас есть пакт AUKUS [AUKUS — заключённый в 2021 году пакт о безопасности между Австралией, Великобританией и США, по которому Австралия должна получить атомные подводные лодки], и, кажется, первую атомную подлодку мы получим только к 2040 году. А Ghost Shark вы уже поставили.
Палмер Лаки: На год раньше срока.
60 Minutes: Это неслыханно. Получается, вы делаете AUKUS и подобные программы устаревшими?
Палмер Лаки: Не думаю, потому что некоторые вещи всегда будут делать только пилотируемые подлодки. США не планируют автоматизировать ни одну из своих систем применения ядерного оружия. Мы решили, что это черта, за которую заходить нельзя. Ядерное оружие мы будем запускать с пилотируемых подлодок, по команде человека, который поворачивает ключ в ответ на код. Мы, вероятно, могли бы автоматизировать это и сделать даже лучше, но это скорее вопрос культуры, чем техники. Думаю, даже через пятьсот лет решение о запуске атомного или термоядерного оружия, скорее всего, будет оставаться за человеком. Меняется баланс ресурсов: больше не нужно, чтобы каждую ракету доставляла пилотируемая лодка или каждый патруль выполнялся ею же.
Война под землёй
60 Minutes: Что ещё рождается в вашей голове?
Палмер Лаки: Я действительно считаю, что будущее войны будет включать и войну под землёй.
60 Minutes: Оружие под землёй?
Палмер Лаки: Именно. Оружие уже перемещается по воздуху. Оружие уже перемещается по морю, под поверхностью океана. Так же появится оружие, которое будет перемещаться сквозь земную кору, используя её как трёхмерное пространство для переброски оружия, поражающих средств, снабжения, а в конце концов и людей. Понимаю, звучит как безумие. Но во времена холодной войны и США, и Советский Союз вкладывались в эту идею очень серьёзно. Советы продвинулись настолько далеко, что потеряли свой подземоход [подземоход (subterrene) — подземное транспортное средство, которое прокладывает себе путь сквозь горную породу бурением или плавлением]. Не сказал бы, что это показатель успеха, но это показатель того, что они зашли довольно далеко. Чтобы потерять подземный проходческий аппарат, нужно для начала довольно далеко продвинуться.
Вопрос о Терминаторе
60 Minutes: Знаю, вам надоели сравнения, но, когда вас слушают, люди слышат Терминатора и Скайнет. Можете уверенно сказать, что мир с ИИ-оружием не скатится в антиутопию?
Палмер Лаки: Кто-то скажет что-то на первый взгляд разумное: я не считаю, что алгоритм должен решать, кому жить, а кому умирать. Я отвечаю: хорошо, звучит разумно, но война при этом никуда не девается. Как вы думаете, лучше, если противотранспортная мина не способна отличить школьный автобус с детьми от российской бронетехники? Я, например, считаю, что хорошо, если она умеет отличать одно от другого, — даже если это значит, что кому жить, а кому умирать, решает алгоритм.
И люди говорят: ну да, в этом случае стоит использовать. Значит, вы, по сути, соглашаетесь. Вы признаёте, что где-то ИИ применять нужно, а где-то нет, — и военные смотрят на это точно так же. Вопрос не в том, использовать ИИ вообще или нет. Вопрос в том, чтобы использовать его везде, где это даёт большую точность, меньше сопутствующих потерь и более этичное применение силы. Не вижу никакого морального превосходства в том, чтобы отказываться от лучшей доступной технологии, когда речь идёт о решениях, от которых зависят жизни.
Кто отвечает, если ошибётся робот
60 Minutes: Где вы проводите черту, чтобы машина не принимала решение, которое может обернуться катастрофой?
Палмер Лаки: Вы удивитесь, насколько далеко эта черта у военных проведена уже сейчас. Никто случайно не решает, что перед вами китайский эсминец. Смотрят на его радиоизлучение, тепловой след, визуальный профиль, местоположение — и подтверждают это несколькими сенсорами из нескольких точек. Не скажу, что ошибка исключена совсем, но при таком объёме данных роботу ошибиться гораздо труднее, чем лётчику-человеку.
Так что правильная планка — не полное отсутствие ошибок у робота, а то, что ошибаться он должен намного реже человека. И должен быть конкретный человек, который отвечает за решение робота, — так же, как командир отвечает за действия своих солдат. Мы не можем допустить ситуации, когда ИИ-оружие принимает решения о жизни и смерти, а потом мы разводим руками и говорим: ошиблось, но виноватых нет, это же робот, тут ничего не поделаешь. Напомню, что солдат не сажают в тюрьму за ошибки. В тумане войны ошибки будут случаться. Наша задача — свести их к минимуму.
60 Minutes: Что вы скажете тем, кто боится: человек нажимает кнопку на автономной системе — и дальше начинается ад?
Палмер Лаки: Меня гораздо больше беспокоит, когда то же самое делают люди вручную. Выбор ведь не между отсутствием оружия и ИИ-оружием, которое может само нажать на курок. Выбор между системами ИИ, которые видят полную картину и не боятся смерти, и людьми, которые сами балансируют на грани жизни и смерти, потому что чувствуют: не выстрелишь за долю секунды — погибнешь.
Случаев, когда автономная система случайно стреляла не по той цели, — совсем немного. А случаев, когда так ошибался человек, — не сосчитать. Гражданские авиалайнеры сбивали именно потому, что человек за экраном радара принял неверное решение. ИИ никогда бы такого не сделал: он мгновенно сверил бы маршрут полёта с открытыми данными транспондера и сказал бы — это явно вот этот конкретный борт, стрелять по нему не буду. Так что да, роботы будут ошибаться. Но люди ошибаются настолько больше, что за роботов у меня душа болит куда меньше.
60 Minutes: Вы доверяете роботам больше, чем людям?
Палмер Лаки: Нашим роботам я доверяю больше, чем чужим людям.
Лицемерное регулирование
60 Minutes: Мне говорили, что всё это может закончиться как в плохом голливудском фильме, и что государствам нужно это обуздать, а сделают они это только после какого-нибудь зверства.
Палмер Лаки: Не скажу, что меня это совсем не беспокоит. Просто в моём списке реальных угроз это где-то в самом низу. Куда вероятнее апокалипсиса в духе Терминатора — злоумышленники, именно люди, применяющие химическое оружие, биологическое оружие, создающие оружие для истребления людей определённой расы или этноса, а то и конкретной генетической линии внутри расы. И многие из этих автономных систем окажутся как раз ключевыми в предотвращении именно таких зверств — а порог входа туда гораздо ниже.
Скажу ещё одну вещь. Многие страны, которые пытаются регулировать применение автономных систем, делают это не из добрых побуждений. Их цель не в том, чтобы снизить сопутствующий ущерб. Их цель — лишить горстку конкретных стран возможности вести войну, и они надеются, что резолюции ООН помешают США или Австралии применять инструменты, которые по сути делают войну более этичной. Их задача — подорвать нашу военную мощь, а не поступить правильно. Это люди, которые с радостью дадут той самой мине взорвать автобус, если это будет означать, что военные США слабее, потому что не способны отличить одно от другого.
Вы не раз видели группы, которые намеренно подставляют мирных жителей под удар, зная, что это подпитывает политическую волю к отводу войск. И если вы говорите: у меня есть способ никогда случайно не задеть этих мирных жителей, в мире находятся те — не только террористические группировки, но и целые государства, — кто отвечает: нет, так не пойдёт. Если они случайно не убьют ни одного мирного, как мне добиться, чтобы пресса выставила нас жертвой и вынудила их вывести войска из страны? Это, к сожалению, вполне реальная логика.
Путин понял это первым
60 Minutes: Это оружие можно взломать. Его могут перенять правительства, которые не разделяют нашу этику.
Палмер Лаки: Многие из этих систем в буквальном смысле не подключены ни к одной сети. И если беспокоиться о том, что кто-то их взломает и возьмёт под контроль, то ИИ тут вообще ни при чём. Если кто-то способен взломать шифрование военного уровня и получить доступ ко всем этим удалённым системам, то поезд ушёл лет тридцать назад. Станет ли с ИИ ещё хуже? Да. Но это верно независимо от того, есть там ИИ или нет. Можно взять пусковую установку вообще без ИИ — и если я могу взломать её через радиоканал и отдать команду на пуск, это проблема в любом случае, автономная система или нет.
60 Minutes: Мир уже в гонке ИИ-вооружений?
Палмер Лаки: У ИИ, как и у любой передовой технологии, есть очевидное военное применение, и это понимают все крупные державы. Это видно и по России, и по Китаю. Путин, на самом деле, был одним из первых, кто по-настоящему понял, насколько важен ИИ для военного дела, — ещё тогда, когда о нём почти никто не говорил и никто не воспринимал его всерьёз. Речь о том, что было девять-десять лет назад. Путин выступал в техническом вузе и сказал: тот, кто станет лидером в сфере искусственного интеллекта, будет властелином всего мира.
60 Minutes: Это зловеще.
Палмер Лаки: Очень зловеще. Мне, кстати, эта цитата даже нравится — в ней столько пафоса злодея из бондианы. Вы можете представить, чтобы Америка сказала: да, и когда мы этого добьёмся, мы станем властелинами всего мира?
60 Minutes: А можете представить, чтобы это сказал Дональд Трамп?
Палмер Лаки: Он бы сформулировал это иначе. Но, думаю, даже Дональд Трамп по большому счёту не хочет править всем миром. У него есть конкретные интересы то тут, то там, но я гарантирую: он не хочет править всем миром. С огромной его частью он предпочёл бы вообще не связываться.
Почему Китай впереди в дронах
60 Minutes: Так кто сейчас выигрывает эту гонку?
Палмер Лаки: Побеждают две страны — США и Китай, они далеко впереди всех остальных и по ИИ, и по его военному применению. Тут даже сравнивать не с чем. По передовым возможностям ИИ лидируем пока мы. При этом Китай лидирует по многим технологиям, связанным с ИИ, — по человекоподобным роботам и по летающим роботам, которые большинство называет просто дронами. Они делают их дешевле, делают их лучше и делают их в куда больших масштабах, чем кто-либо в США или во всём остальном западном мире.
60 Minutes: Как нам вообще с этим конкурировать? Что решает исход конфликта между Западом и Китаем — численность войск, где Китай выиграет всегда, или передовые технологии?
Палмер Лаки: Передовые технологии. Но у Китая всё так хорошо получается не только потому, что у них много людей. Это результат целой серии решений, благодаря которым высокотехнологичные компании работают быстрее и эффективнее. Очень дешёвая энергия — можно сколько угодно возмущаться их угольными станциями, но на выходе дешёвое электричество. Очень выгодные условия на рынке труда. Очень удобная логистика и цепочки поставок. Очень удобное законодательство по добыче и переработке металлов, минералов и редкоземельных элементов.
И вот меня спрашивают: Палмер, что нам сделать, чтобы догнать Китай? Я отвечаю: нужно намного больше энергии, скорее всего, придётся сжигать намного больше ископаемого топлива и, вероятно, придётся смягчить трудовое законодательство. А мне говорят: нет-нет, этого всего не хочу. Хочу догнать Китай, но не хочу делать ничего из того, что делают они, чтобы быть лидером. В какой-то момент выбор всё равно придётся сделать. Обычно нельзя сказать: я хочу победить, но не готов ради этого что-либо менять. Мир так не работает.
Тайвань и арифметика сдерживания
60 Minutes: Тайвань балансирует на грани. В чём там цель?
Палмер Лаки: В конечном счёте цель большинства западных стран, включая, думаю, и США, и Австралию, — сделать Тайвань целью, захват которой того не стоит. Цель не в том, чтобы выиграть войну с Китаем. Мы создаём это оружие не для того, чтобы, если дойдёт до драки, надрать им задницу. Цель в том, чтобы они сами решили: овчинка выделки не стоит. Лучший ход — убедить их вообще не садиться за игровой стол.
60 Minutes: Что конкретно вы поставляете Тайваню?
Палмер Лаки: Всё подряд. Ракеты. Барражирующие боеприпасы [барражирующие боеприпасы (loitering munitions) — дроны, которые кружат над районом и после обнаружения цели пикируют на неё]. Множество систем, из-за которых Китаю намного труднее пересечь пролив, высадиться на Тайване и вторгнуться на остров. Плюс системы ПВО, которые защищают критическую инфраструктуру и объекты от китайских ударов. Это сочетание наступательных и оборонительных возможностей. Если в Пекине знают, что Тайвань способен хорошо обороняться, сбивать все эти летящие ракеты, а ещё способен дотянуться и уничтожить корабли в проливе, — это заставляет их дважды подумать о том, что делать завтра, через месяц, через год.
Роботы для работы, на которой гибнут
60 Minutes: Реально ли, что у нас появятся роботы-солдаты?
Палмер Лаки: Наверное, не просто реально, а почти неизбежно — вопрос только сроков. Много случайных жертв среди мирных жителей на военных базах приходится как раз на КПП. Приближается неизвестный человек, иногда вооружённый, иногда нет, и часовому нужно за долю секунды решить, что происходит. Машина тормозит? Он не заметил, что я велел остановиться? Он отвлёкся на телефон? Или сейчас протаранит блокпост? И сейчас единственный инструмент у этого солдата — оружие.
Эта работа идеально подходит для роботизированной системы, и решения тогда принимались бы совсем иначе. Если машина идёт на блокпост, в худшем случае она подорвёт нескольких роботов — и это нормально, мы их заменим, они недорогие. Можно позволить себе куда больше риска, так, чтобы это сохраняло жизнь человеку по другую сторону ствола.
Таких примеров тысячи. Многим солдатам поручают перезаряжать пусковые установки ракетами, заряжать артиллерийские орудия. Некоторые из этих задач весьма опасны. Такие системы иногда взрываются. Загораются. Они же ещё и мишень — одно из первых, что ищет противник, это ваша зенитно-ракетная установка. Я не хочу, чтобы там стоял солдат. Я хочу, чтобы там был робот, потому что эту штуку точно разнесёт.
60 Minutes: Это у вас фантазия разыгралась, или речь о вполне практичном будущем?
Палмер Лаки: Вполне практичное, потому что многие задачи на войне откровенно самоубийственные. Если можно заменить их роботом за пять-шесть тысяч долларов вместо человеческой жизни, я не представляю мира, где мы не примем такое решение. И речь не про десять лет вперёд. Уже сегодня есть роботы, способные управлять устаревшими системами вооружения. Я хочу, чтобы старые зенитно-ракетные установки и старые радиолокационные станции обслуживали роботы, — всё то, что первым попадёт под удар Китая или России в войне. Парню, который сидит в кабине зенитно-ракетного комплекса, пока на него заходят китайские истребители, не нужно гадать, погибнет он или нет. Единственный открытый вопрос — когда.
60 Minutes: Такая технология уже существует?
Палмер Лаки: Безусловно, и это даже не так сложно. Многие такие системы изначально проектировали простыми в управлении. Запускаешь генератор, подключаешь кабели, нажимаешь кнопки. Вся та работа, которую когда-то проделали, чтобы солдату — даже призывнику — было легко управлять этой техникой, теперь сослужит службу и роботам: им тоже будет легко.
Кто получит оружие — решает Вашингтон
60 Minutes: Вы технологический новатор, Палмер, или торговец оружием?
Палмер Лаки: Торговец оружием продаёт чужое оружие. Он посредник, его дело — продавать, оформлять бумаги и перегонять товар. Вы бы назвали Ford автодилером? Нет. Мы — производитель оружия. Иногда продаём напрямую, а часто через государственные пакеты помощи, когда нашу продукцию забирают и отправляют в другие страны.
60 Minutes: Как вы совмещаете патриотизм и этические принципы с необходимостью всё-таки зарабатывать?
Палмер Лаки: Пока не разобрался, потому что Anduril — компания весьма убыточная. Сто процентов заработанных денег мы вкладываем обратно в исследования и разработки. Я никогда не отдавал место в совете директоров, так что решение остаётся за мной. Заказчикам это тоже нравится — проще продавать тому, кто знает: вся прибыль идёт обратно на создание новых систем вооружения для него же, а не уходит акционерам в виде дивидендов. Вы, наверное, видели, что недавно Трамп заявил: любой оборонной компании, которая не укладывается в сроки, графики и бюджеты, запретят выплачивать дивиденды. Я это горячо поддерживаю. По-моему, это здорово.
60 Minutes: Есть страна, которой вы не станете продавать?
Палмер Лаки: Такой страны нет, потому что это решение должно приниматься по указанию правительства США. Не мне решать. Если бы я взял это на себя, это означало бы, что я не верю в демократию, что решения должны принимать вовсе не избранные обществом и подотчётные ему люди. Представьте мир, где горстка руководителей оборонных компаний могла бы в одностороннем порядке заявить: правительство и народ проголосовали за помощь этой стране, но мы отказываемся. Мы впятером обеспечим этой стране крах, отдадим её на растерзание соседу или противнику. И вот такой власти — куда больше, чем ИИ, — я иметь не хочу.
60 Minutes: А если США скажут вам продать оружие стране, которой вы бы предпочли не продавать?
Палмер Лаки: Я бы привёл множество ситуаций времён холодной войны, когда США поставляли оружие или системы ПВО странам, с которыми люди обычно не хотели бы иметь дела. В тот момент люди говорили: не могу поверить, что вы даёте этим диктаторам системы ПВО, — и устраивали протесты у стен оружейных компаний. А потом холодная война закончилась, документы рассекретили, и выяснилось, что США тайно держали на аэродромах в этих странах истребители с ядерным оружием на борту, а системы ПВО стояли там именно для того, чтобы русские не забросили спецназ и не выкрали это оружие. Разумеется, в тот момент так открыто сказать было нельзя. Правительство не станет выходить и заявлять: друзья, мы делаем это, потому что у нас есть тайная закулисная договорённость — держать ядерное оружие под контролем США в этой полувраждебной стране, которая нам одновременно и союзник, и противник.
60 Minutes: А если к вам придёт условный Китай, Иран или Северная Корея и скажет: у вас тут хорошие штуки?
Палмер Лаки: Тут всё просто. Если правительство США скажет продать — продам. Если не скажет, а я всё равно продам Китаю, — сяду в тюрьму до конца жизни. Если продам Северной Корее — тоже сяду до конца жизни, если не казнят. Людей, которые передают Китаю технические руководства к системе оружия тридцатилетней давности, сажают на десятилетия. Как думаете, что будет, если я продам этим ребятам современное ИИ-оружие? Хорошая новость в том, что закон это запрещает, и я это уважаю, потому что таково решение демократического общества. Есть страны, которым я продавать не могу, хотя лично считаю, что нам стоило бы иметь такую возможность. Но американский народ решил иначе, и это не мне решать.
60 Minutes: Вы бы продавали Китаю? Продавали бы России?
Палмер Лаки: Живы ещё люди, которые насмерть воевали с Германией, живы люди, которые насмерть воевали с Японией. Не исключено, что страны, с которыми мы сегодня враждуем, однажды станут нашими глобальными партнёрами. Так что я был бы рад жить в мире, где могу продавать оружие Китаю. Был бы рад жить в мире, где могу продавать оружие реформированной Северной Корее. Меня за это упрекают: Палмер, как ты вообще можешь такое говорить? А я отвечаю: живы люди, которые буквально дрались на ножах с японскими солдатами на Тихом океане. Мир меняется, и к этим переменам нужно не просто быть готовым — на них нужно надеяться.
Мирное время окупается
60 Minutes: Вы, Палмер, занимаетесь войной как бизнесом. Вы хотите мира?
Палмер Лаки: Конечно. Я вообще пришёл в оборонную сферу именно потому, что хочу останавливать и сдерживать такие конфликты, а чтобы участвовать в предотвращении конфликта, нужно включаться до того, как он начнётся. Многих настораживает, что я занялся этим ещё до войны в Украине. Мне говорят: я бы понял, если бы вы начали после того, как увидели эту войну, но вы делали это раньше, а значит, не похоже, что вами двигало желание мира. Отвечаю: нет. Я просто видел ситуацию яснее, чем вы. Я знал о готовящемся российском вторжении задолго до того, как узнали вы. Ставить мне это в вину нельзя.
С Китаем то же самое. Я помогаю Тайваню заранее, до вторжения, потому что не хочу однажды оказаться участником войны против Китая. Я хочу быть тем, кто помогает её предотвратить. А сделать это можно только на самом раннем этапе.
Скажу ещё, совершенно честно: мир — это очень выгодно. Говорят, что выгодна война. А я на своём опыте убедился, что с миром тоже всё в порядке. В мирное время я зарабатываю вполне достаточно. Не могу представить, что мне захотелось бы жить с большим риском смерти, с большим риском краха собственной страны, лишь бы заработать чуть больше денег. Есть немало неоправданного цинизма: мол, если ты пытаешься решить проблему, не потому ли это, что ты просто хочешь быть её частью? Нет. Если бы я хотел заработать, я бы не пошёл в оборонную промышленность. Я выбрал бы любую другую отрасль, где шансы на успех были бы куда выше.
От жилого трейлера до двух миллиардов долларов
60 Minutes: Говорят, труднее всего заработать первый миллион. У вас это были первые два миллиарда?
Палмер Лаки: Свою первую компанию, Oculus, я основал ещё подростком — делал шлемы виртуальной реальности — и продал её Facebook за несколько миллиардов долларов. Потом несколько лет занимался виртуальной реальностью в Facebook, пока меня не уволили. Скажу так: первый миллиард дался определённо легче, чем второй.
60 Minutes: Это всё происходило у вас в спальне или на заднем дворе?
Палмер Лаки: К тому моменту меня уже выгнали из дома. Я перебрался в жилой трейлер длиной девятнадцать футов (около 5,8 метра). Подрабатывал ремонтом компьютеров и айфонов на фрилансе, а ещё работал за минимальную зарплату на лодочной верфи — подметал, убирал, — и на эти деньги сам покупал всё оборудование. Часто это были сломанные технические инструменты, которые я чинил сам, — выходит куда дешевле, чем брать исправные. Не думаю, что после меня кто-то ещё строил фабрику VR-шлемов размером десять на восемь футов (примерно 3 на 2,4 метра).
60 Minutes: Звучит так, будто это добром кончиться не могло. Были провалы?
Палмер Лаки: Я выломал туалет из своего трейлера, чтобы снести эту стену и получить больше места под лабораторию. Жил рядом с общественным туалетом, так что просто проходил два квартала, когда было нужно.
60 Minutes: В 21 год вы стали миллиардером. Почему не сказать себе: всё, дело сделано, тяжёлая работа позади?
Палмер Лаки: Человек, который зарабатывает миллиард, вообще не способен представить себя в такой роли. Люди говорят: будь у меня миллиард, я бы лежал на пляже с коктейлем в руке. Но именно с таким настроем миллиард никогда и не заработаешь. Проклятие в том, что у всех, кому это удаётся, скорее всего, что-то не так с головой: сколько бы они ни получили, остановиться и перестать работать они не могут. У большинства из них болезнь не в накоплении денег, а в самой работе, в постоянном действии. Деньги — просто хорошее табло, по которому видно, кто сделал больше. Зачем мне сидеть на пляже, если я могу работать в Anduril? Зачем мне массаж, если я могу отработать двенадцатичасовую смену?
60 Minutes: Есть что-то, чем вы предпочли бы заниматься прямо сейчас?
Палмер Лаки: Да без счёта. Но вспомните: когда мы запускали Anduril, за тридцать лет не появилось ни одной сколько-нибудь заметной новой оборонной компании любого размера. С конца холодной войны — ни одной новой компании стоимостью больше миллиарда долларов. А миллиард для компании — не такая уж большая планка: достаточно занять 0,1 процента оборонного бюджета. Иначе говоря: за тридцать лет ни одна компания не смогла занять даже эти 0,1 процента бюджета. Затевать Anduril было безумной ставкой. Если бы моей целью были деньги, это была бы очень глупая ставка. Я сделал это, потому что хотел помочь сохранить мир, а не воевать уже после того, как мир будет разрушен.
