Нил Фергюсон всю жизнь изучает, как империи надрываются и сходят со сцены. О скрытой хрупкости Китая он писал ещё тогда, когда общее мнение было прямо противоположным. В разговоре с экономистом Ларри Котликоффом историк разбирает по косточкам войну с Ираном и показывает, как бедная страна с дронами прижимает сверхдержаву к стене. Про Россию он говорит без обиняков: она больше не великая держава. Главную же угрозу мировой экономике на ближайшие два года Фергюсон видит совсем в другом месте.
Ещё не Третья мировая
Ларри Котликофф: Начнём с Ирана. Война то есть, то её нет, всё то включается, то выключается. Президент в три часа ночи фантазирует, будто иранцы уже на коленях и вот-вот отдадут ему ключи от царства. А наутро они бьют ракетами по танкерам в Ормузском проливе. Иран добивается ядерного потенциала и средств его доставки. Его баллистические ракеты уже достают практически до любой точки Европы, а по прогнозам через несколько лет достанут до Нью-Йорка, Вашингтона и Бостона. Я всё это время думал, что это Третья мировая. Так это она?
Нил Фергюсон: Меня спросили об этом в самом начале операции Epic Fury, 28 февраля, и я написал колонку для The Free Press с ответом: не совсем. Вторая мировая начиналась как серия региональных конфликтов, которые слились в одну глобальную войну только в 1942 году. То есть мировые войны надо понимать как то, что вырастает из нескольких региональных конфликтов. До этого мы пока не дошли. Сейчас идут две крупные войны. Первая — Украина, она длится четыре с половиной года. Вторая — США против Ирана, и не будем забывать про несколько иной конфликт Израиля с Ираном и иранскими прокси. Чего у нас нет, так это войны, которая превратила бы всё происходящее в глобальный конфликт. Такой стала бы война на Дальнем Востоке — за Тайвань или, возможно, за Филиппины, где США и Китай сошлись бы лоб в лоб. Вот тогда это стало бы очень похоже на Третью мировую. Пока же перед нами два одновременных региональных конфликта.
Урок, который всем преподала Украина
Нил Фергюсон: Иран — страна сравнительно слабая, и это важно держать в голове. Экономически он очень слаб. Его военный потенциал сильно подорвали в первой фазе войны. Но в XXI веке относительно слабая страна способна добиться многого, если у неё есть хоть какие-то ракеты и хоть какие-то дроны. Этому нас научил не только Иран, но и Украина. По ресурсам и населению Украина свою войну с Россией должна была проиграть, если бы не сумела вырваться вперёд технологически, прежде всего в дронах и защите от них. Иран к этому моменту Соединённые Штаты уже должны были бы разгромить. Но у него хватило сил перекрыть Ормузский пролив и всерьёз давить на Америку экономически.
Тот же 1956 год, только медленнее
Нил Фергюсон: Лучшая аналогия для нынешней ситуации лежит не в американской истории, а в британской. Я уже некоторое время называю это американским Суэцем. В 1956 году это Великобритания вместе с Израилем пыталась поменять режим на Ближнем Востоке, и речь шла о режиме Насера в Египте. Они вторглись, ничего не вышло, Насер перекрыл Суэцкий канал. Экономический кризис получился такой силы, что британскому премьеру Энтони Идену в итоге пришлось уйти в отставку. Сегодняшний кризис разворачивается медленнее, но природа у него та же. США вместе с Израилем попытались сменить режим, не получилось, и Ормузский пролив оказался закрыт.
Ларри Котликофф: Только Насер ни для кого не был серьёзной военной угрозой. А Иран будет, если доведёт до конца свою ракетную и ядерную программы.
Нил Фергюсон: В 1956 году это виделось иначе: считалось, что Насер набирает такую силу, что сможет угрожать самой безопасности Британии. Но аналогия хорошо работает, если вы пытаетесь понять, в какую передрягу угодил президент Трамп. Военными средствами разжать иранскую хватку на проливе трудно. Для этого нужна по-настоящему крупная операция со спецназом, морской пехотой, возможно, с армией. Высадите там пехоту в 2026 году — и очень скоро на эти войска начнут падать дроны. Сухопутные части сегодня подставлены куда сильнее, чем в эпоху до дронов. А отвечать иранцы могут даже не столько США или Израилю, сколько странам Залива. Именно это застало врасплох тех, кто принимает решения в Вашингтоне: по Объединённым Арабским Эмиратам иранцы ударили сильнее, чем по Америке или Израилю. Страны Залива очень открыты для удара. Хорошей ПВО у них нет, а инфраструктура крайне уязвима.
Дипломатические варианты президент Трамп уже перебрал до конца. Добиться от иранцев хоть чего-то по ядерной программе не удалось, и все силы ушли на то, чтобы снова открыть пролив. Ровно это меморандум о взаимопонимании и сделал: отложил ядерный вопрос на потом. Сейчас Трамп в худшем положении, чем до подписания этого меморандума.
Вода Залива — самая лёгкая мишень
Ларри Котликофф: Опреснительные станции — это вопрос жизни в Эмиратах, вероятно, в Саудовской Аравии, уж точно в Абу-Даби, Дубае и Бахрейне. Их можно вывести из строя за один день и оставить миллионы людей без воды?
Нил Фергюсон: Это огромное слабое место. Опреснение стало ключевым источником воды для этих экономик по мере их роста, и сами станции очень уязвимы и толком не прикрыты. Если брать шире, мир не выучил урок украинской войны. Помню, в январе на форуме в Давосе украинцы всем показывали ролик. Дроны "Шахед", те самые, которые применяет Россия и которые изначально иранские, летят не на Киев, куда они прилетают чуть ли не каждую ночь, а на Париж, Брюссель и сам Давос. Сделано блестяще. И я им сказал: работа отличная, но никого она не переубедит, потому что никто не в состоянии вообразить такое ни в каких городах, кроме украинских. И когда после 28 февраля это началось в аэропорту Дубая и в городах по всему Заливу, все были шокированы. Шокированы, потому что до них так и не дошло, что подобное возможно. А вложений в ту самую ПВО, которая могла бы отбить такие удары, никто не сделал. По сути ничего не изменилось. Достаточной ПВО для прикрытия опреснительных станций, насколько я знаю, до сих пор нет. Так что у иранцев осталось два варианта. Они могут бить по сухопутным частям, если США рискнут их ввести, и могут бить по инфраструктуре Залива сильнее, чем били до сих пор. Из-за этого США очень трудно идти на эскалацию дальше определённой черты.
Дешёвые дроны против ракет за миллионы
Ларри Котликофф: Дроны, по сути, придумали мы. Проходит десять лет, и мы не знаем, как от них защищаться. Немцы, французы, британцы тоже. Наши военные что, всё это время проспали? Ощущение такое, будто мы вышли с кавалерией против танков.
Нил Фергюсон: Военные технологии наслаиваются друг на друга, новая не вытесняет старую мгновенно. Кавалерию немцы применяли на Восточном фронте во Вторую мировую войну — там, где не было нормальных дорог. Точно так же век дронов не отменил разом предыдущее поколение высокоточных ракет штучной инженерной выделки. Именно они держали американское превосходство с конца 1980-х и весь период после холодной войны. Их точность впервые стала очевидна в первой войне в Заливе, в операции "Буря в пустыне", когда войска Саддама Хусейна выбили из Кувейта. Эти возможности у нас никуда не делись. Беда американских высокоточных ракет и таких же ювелирно сделанных систем ПВО вроде Patriot с его ракетами-перехватчиками в том, что они безумно дороги и делаются очень долго. Цикл выпуска "Томагавков" измеряется месяцами. На замену некоторых типов американских ракет уходит больше года, и ценник у них огромный.
Ларри Котликофф: А если мы дадим Ирану свободу копить деньги и вернём ему его же средства, он сможет делать эти штуки миллионами в год. Украинцы, по оценкам, выпустят в этом году семь миллионов дронов.
Нил Фергюсон: Хотя воевать дронами первыми начали именно США, их дроны были очень большими, очень дорогими и штучными. Сегодняшние дроны производят миллионами: у украинцев в этом году, возможно, семь миллионов, у России, вероятно, ещё больше. Ничего похожего у США нет, как нет и того знания о защите от дронов, которое украинцы накопили за войну. И после всего, чем президент Трамп поливал украинцев, ему теперь приходится просить у них ровно те технические наработки, которых нам самим не хватает. Ни своих дронов, ни защиты от чужих мы к этой войне не подготовили.
Ось, которой управляют из Пекина
Ларри Котликофф: Я думал не столько о том, чтобы вывалить на берег кучу солдат и вести их маршем до Тегерана. Я думал о спецназе, который зашёл бы и посмотрел, много ли в КСИР [Корпус стражей исламской революции] перебежчиков. Дайте иранцам время, спокойствие и деньги — и они преспокойно пойдут дальше своим путём. Нефть они могут продавать напрямую России через Каспий, российскими танкерами, которые никто не станет трогать, а в обмен получать российские дроны и слать свои в другую сторону. Разве смена режима тут не обязательна?
Нил Фергюсон: Тут два момента. Первый: вы совершенно правы, что смотреть надо на связку Ирана, России и Китая, и давайте не забывать о Северной Корее. Сложилось нечто вроде оси, если брать термин времён Второй мировой, и ось эта по сути китайская: Китай в ней несопоставимо крупнее всех. Это ось авторитарных режимов. Идеологически они очень разные, но у них общий интерес: подрывать международный порядок, выстроенный вокруг США. Китай сыграл решающую роль в войне Путина против Украины. Без огромных потоков так называемых товаров двойного назначения из Китая Путину было бы крайне тяжело тянуть эту войну. Конструкцию "Шахеда" Россия получила от иранцев и приспособила под удары по Украине, а сама делится технологиями с Ираном. И, что критически важно, иранская ракетная программа, которая и стала главной причиной действий против Ирана в этом году, — это по сути китайский проект. Все компоненты иранских ракет идут из Китая. Это глобальная авторитарная ось, и прямо сейчас она ведёт две войны против союзников Америки или как минимум против дружественных Америке стран.
Тень Галлиполи
Нил Фергюсон: Второй момент: ввод сухопутных войск, по-моему, вряд ли станет тем сценарием, по которому пойдут, потому что это риск американского Галлиполи. В последний раз похожий кризис вылился в крупную наземную операцию аж в 1915 году. В Первую мировую Черноморские проливы оказались закрыты, когда Османская империя примкнула к немцам и австрийцам, и это вызвало кризис, потому что эти проливы критически важны для торговли России и Украины. Уинстон Черчилль решил, что их надо открыть силой, чтобы облегчить положение российских союзников Британии. Флотом не вышло, и в итоге попробовали высаживать десант. Если вы видели фильм "Галлиполи", вы знаете, чем это кончилось: экспедиционный корпус провалил задачу и был фактически уничтожен турецкой обороной. Высадите крупную сухопутную группировку на иранскую территорию или на остров Харг — и получите американское Галлиполи. Эти войска будут крайне уязвимы для дронов.
Вероятно, был момент в начале конфликта, где-то в марте или апреле, когда вариант со спецназом у президента Трампа ещё оставался. Думаю, он отказался от него, когда председатель Объединённого комитета начальников штабов это предложил: слишком много рисков. К тому же у Трампа есть свои кошмары бумера. Это было отлично видно, когда в начале войны сбили нескольких американских пилотов: у президента в голове мгновенно всплыла травма Джимми Картера. О нет, я же кончу как Картер. Так что он сделал самую шаблонную вещь за всю свою политическую карьеру: полез воевать на Ближнем Востоке на стороне Израиля и увяз. Ровно ту же ошибку в своё время совершил Джордж Буш-младший.
Не та смена, на которую рассчитывал Трамп
Нил Фергюсон: В известном смысле власть в Иране действительно сменилась. После смерти Али Хаменеи Иран из теократии-зомби во главе с дряхлым вождём превратился в военную диктатуру Корпуса стражей исламской революции. То есть смена режима в этом году всё-таки случилась. Просто Трамп надеялся совсем на другое. Дальше вопрос в том, насколько прочен этот новый военный режим. Я читаю Карима Саджадпура, который постоянно пишет для The Atlantic и остаётся одним из самых авторитетных англоязычных знатоков современного Ирана, и разговариваю с ним. Он считает, что это Иран нового типа, который начинает немного больше походить на путинскую Россию. Если Саджадпур прав, война станет для этого режима почти рабочим инструментом. Компромиссный мир с США ему не обязательно нужен, и отсюда кошмарный сценарий: война тянется и тянется, как тянется война в Украине. С другой стороны, режим глубоко непопулярен. Это стало очевидно во время протестов в конце прошлого года, которые в январе задавили с чудовищной жестокостью, и погибших там неизвестно сколько, тридцать тысяч, сорок тысяч. Этот режим искренне поддерживает в лучшем случае каждый пятый иранец, а скорее каждый десятый. Так что я не знаю, сколько этот режим ещё продержится.
Что я сказал бы Трампу
Ларри Котликофф: Представьте, что вы прямо сейчас президент Трамп. Что вы делаете?
Нил Фергюсон: Сразу оговорюсь: президента я не консультировал, хотя с людьми в администрации разговаривал. Моя позиция такая: надо перестать считать военную силу и дипломатию взаимоисключающими вещами. Наносить авиаудары ради того, чтобы просто сделать больно, бессмысленно. Именно этим занимался Линдон Джонсон. Военное давление, экономическое давление и дипломатию нужно соединять.
Моя рекомендация, которую мы несколько недель назад опубликовали вместе с Филипом Зеликовым и Ричардом Хаасом, сводится к международному контролю над Ормузским проливом. Вернуться к довоенному положению не получится, но и единоличный контроль иранцев над проливом вам не нужен. Нужен какой-то международный орган управления проливом. Это рекомендация номер один: сесть за стол переговоров с новым предложением, которое, скорее всего, поддержат и другие страны Залива. Второе: вместо наспех составленного меморандума нужно внятное соглашение по всем ключевым темам, и не только по проливу, но и по ядерной программе, по ракетной, по финансированию прокси. Нужен новый порядок в Персидском заливе, и наспех написанными меморандумами его не построить. Это вам не сделка с недвижимостью в Нью-Йорке. Предложить снятие санкций и разморозку активов в обмен на крайне ограниченное обязательство Ирана было ошибкой. Если иранцы получают финансовую выгоду, за неё должны идти реальные уступки по всем ключевым вопросам.
Ларри Котликофф: То есть помириться с союзниками по НАТО в Европе, поговорить с Китаем, поставить в Заливе международный флот, который будет водить конвои, и всё это время держать санкции против Ирана.
Нил Фергюсон: Не думаю, что от китайцев стоит ждать помощи в решении этой проблемы. Китайцам выгодно, чтобы мы в этой войне сидели и дальше: она выедает наши ракетные запасы, а чем меньше их остаётся, тем слабее наше сдерживание во всём мире. И от НАТО, по-моему, многого ждать не приходится: европейцы целиком заняты российской угрозой для себя, и их перевооружение идёт под задачу укрепить позиции Украины. Реально помочь тут могут только другие страны Залива, но им нужна перенастройка: сейчас Эмираты и саудовцы между собой не договариваются и тянут в разные стороны. Американской дипломатии предстоит куда больше работы, чем сделано до сих пор. А то, чем мы занимаемся сейчас, — это, по-моему, старая ошибка Линдона Джонсона: сначала "мы вас разбомбим, а потом будем с вами договариваться", то бомбёжка, то дипломатия. У Линдона Джонсона это не сработало, не сработает и у президента Трампа.
Почему Китай не обгонит Америку
Ларри Котликофф: Вопрос Китая и Тайваня вдолгую выглядит проигрышным и для тайваньцев, и для США. По нашим расчётам, к концу века на Китай и Индию будет приходиться 45 процентов мирового ВВП, а на нас около десяти. Что если пойти на большое соглашение, своего рода антанту? Китай отдаёт Тайваню страну и землю в аренду на сто лет, как было с Гонконгом. И одновременно отходит от России и работает с нами по Ближнему Востоку и по Украине.
Нил Фергюсон: Прежде всего я с вами не соглашусь в том, что Китай станет крупнейшей экономикой мира. Я много лет доказываю, что у китайской системы есть хроническая слабость, как и у всякого однопартийного государства без верховенства права. Она видна в обвале рождаемости: население Китая до конца века сократится минимум вдвое, а вероятно, и сильнее. Она видна и в тяжелейшей долговой динамике, которую породила их модель. Раньше эта модель держалась на гигантских вложениях в основные фонды, в недвижимость и инфраструктуру, а финансировались они долгами местных властей. Как заметил мой давний друг Ли Даокуй в лекции, прочитанной в Китае буквально две недели назад, модель сломалась. Местные власти тонут в долгах, центральное правительство решать проблему как будто не собирается, а огромный китайский средний класс вложил сбережения в недвижимость и остался с несколькими квартирами в домах, которые целиком построены ни для кого. Это сломанная парадигма, и работает сегодня только экспорт. Поэтому Си Цзиньпин с удвоенной силой заливает мир электромобилями, солнечными панелями, батареями и всем прочим, а остальной мир всё сильнее сопротивляется тому, что по сути является меркантилизмом. Через десять лет, когда мы с вами снова об этом поговорим, вы уже не будете верить, что Китай обгонит США. Я думаю, он не обгонит их никогда. И вся эта система, по-моему, куда ближе к развалу, чем кажется западным наблюдателям.
Ларри Котликофф: У нас с вами на этот счёт пари. Я всё-таки считаю, что Китай нас обгонит, отчасти потому, что у США чудовищно плохо с демографией и ещё хуже с бюджетной политикой. Мы давно за гранью банкротства.
Нил Фергюсон: У США полно необеспеченных обязательств, это правда. Но в какой-то момент очередной президент объяснит американцам, что дальше так нельзя, а американская система исторически способна на такое большое списание. У китайской системы бюджетные проблемы хуже, демографические хуже, и нет политического механизма, чтобы их решать.
Холодная война II дошла до балансирования на грани
Нил Фергюсон: Самый важный пролив в мире не Ормузский, а Тайваньский. Всё изменил бы кризис вокруг Тайваня. Последние восемь лет я исхожу из того, что мы живём в холодной войне II. Сверхдержав две: США, как и в первой холодной войне, и на этот раз Китай вместо Советского Союза. И мы дошли до самой опасной точки первой холодной войны, до балансирования на грани, когда восходящая держава делает ход. В конце 1950-х восходящими себя считали Советы, сегодня это Китай. Решающим ходом первой холодной войны, тем самым, который действительно подвёл мир к Третьей мировой, стала Куба: советское решение разместить там ракеты вылилось в великий кризис 1962 года. Тайваньский кризис вокруг полупроводников — вот чего нам надо бояться больше всего в ближайшие два года, потому что именно он, скорее всего, обрушил бы мировую экономику: настолько центральное место Тайвань занимает во всём полупроводниковом и ИИ-комплексе.
Война, которую Россия не способна выиграть
Нил Фергюсон: Меньшая по масштабу проблема — как раз Украина. Для украинцев она не мала: их каждый день бомбят россияне. Но Россия настолько менее грозный противник, чем Китай, что Путин не может справиться даже с Украиной. Открытие последних четырёх с половиной лет: Россия больше не великая держава. Военной мощи, которую ей приписывали, у неё нет, а при патологическом руководстве Владимира Путина российская армия каждый месяц теряет десятки тысяч человек в мясорубке на линии фронта. И украинцы доказали, что из, казалось бы, неизбежного поражения можно выбраться за счёт изобретательности. Ларри, большинство ведь считало в феврале 2022 года, что украинцы не продержатся и нескольких недель. А сейчас идёт пятый год войны. Почему? Потому что они придумали, как воевать дронами и другой техникой. Поразительно уже то, что война не закончена, что украинцы не разбиты и что у россиян такие потери. Возникает вопрос, сколько ещё Путин так может, особенно теперь, когда украинцы бьют не только по Крыму, но и вглубь самой России — по Москве, Санкт-Петербургу и даже дальше на восток, по ключевым объектам российской нефтяной инфраструктуры. Так что я болею за Украину. Я хочу, чтобы украинцы военным давлением заставили Путина принять хоть какое-то соглашение, и день, когда это произойдёт, будет великим.
Ларри Котликофф: А не может ли загнанный в угол Путин, бешеный пёс, пустить в ход ядерное оружие?
Нил Фергюсон: Думаю, нет, потому что не думаю, что оно ему чем-то поможет. Непонятно, чего в этом конфликте можно добиться ядерным оружием. Линия фронта колоссально длинная, а концентрации войск очень редкие. Больших скоплений пехоты или любых других военных сил и средств в этой войне вообще нельзя иметь: их просто уничтожают дроны.
Ларри Котликофф: Я имею в виду ядерный удар по Киеву.
Нил Фергюсон: Это не дало бы ничего, кроме полной потери им остатков репутации в глазах тех, кто в мире ещё склонен вставать на его сторону. Он и так изгой, может, для половины мира, может, для трети; после такого он стал бы изгоем везде. И вообще, как бы он объяснил россиянам, что цель воссоединить матушку-Россию с её историческим сердцем в Киеве может быть достигнута уничтожением исторического Киева? Ему и так тяжело продавать российской публике то, что он делает обычным оружием. Так что этого, по-моему, не будет, потому что в этом нет ни стратегического, ни политического смысла.
Тридцатые годы — неверная аналогия
Нил Фергюсон: Мы в куда лучшем положении, чем мир 1940 года. Мне порой кажется, что мы сами себя путаем аналогиями с мировыми войнами, потому что мир сегодня совсем другой. Сегодня невозможно вообразить, чтобы миллионы, миллионы и миллионы молодых мужчин призвали и отправили на войну того масштаба, какой начался в 1939-м и тянулся до 1945 года. Ядерное оружие изменило всё с той минуты, как его применили против Японии. Оно подняло ставки конфликта, особенно для великих держав. Во многом поэтому я и не боюсь Третьей мировой. Я просто думаю, что нам надо понимать, как устроены холодные войны, потому что мы в очередной. Меня поражает, что американцы забыли многие уроки той холодной войны с Советским Союзом. Они не знают, как она была устроена. Они не видят риска нового Карибского кризиса. Они не видят, что разрядка с Китаем, которую вы только что рекомендовали, может оказаться для США правильным путём. Отчасти поэтому я и пишу биографию Киссинджера. У двадцатых годов нашего века на самом деле мало общего с тридцатыми годами прошлого, ни экономически, ни социально, ни культурно, ни технологически.
Два будущих, и более вероятно то, что получше
Ларри Котликофф: Напуган, встревожен, настроен оптимистично, оптимистично с оговорками. Что из этого сейчас про Нила Фергюсона, если смотреть на всю картину целиком?
Нил Фергюсон: Занятия историей учат не слишком доверять собственным прогнозам, потому что мир — это сложная система с массой нелинейных процессов. Из-за этого историю очень трудно предсказывать. Я пытаюсь, это часть моей работы, но делаю это с оглядкой.
Да, можно вообразить очень скверный сценарий. Разражается тайваньский кризис вокруг полупроводников, и Китай его выигрывает. Выясняется, что США не могут ни сдержать Китай, ни вернуть себе контроль над Тайванем. TSMC, крупнейший производитель чипов на острове, переходит под контроль Китая. Ось в каком-то смысле побеждает. Можно представить мир, в котором все конфликты, о которых мы говорим, разворачиваются не в ту сторону. Но есть и другой мир, где эти режимы окажутся куда слабее, чем нам сейчас кажется. О болезнях китайской системы я уже говорил. Российские болезни во многом тяжелее: бутафорская неоимперская держава с целым набором экономических слабостей. Иран ещё слабее, а Северную Корею и обсуждать всерьёз не стоит, это уголовная шайка, которая ухитрилась обзавестись ядерным оружием. Все они слабы, и ни у одного из этих режимов нет плана преемственности.
Урок холодной войны в том, что в 1970-е американцы были настроены крайне пессимистично. После Вьетнама, после Уотергейта царило общее ощущение упадка, которое приписывают Джимми Картеру со словом "malaise", то есть уныние и бессилие. Сам он этого слова не произносил, но именно оно прилипло. А потом, в 1980-е, Советы сползли от реформ к развалу, и США выиграли первую холодную войну. Похожий сценарий вполне возможен и в 2030-е: окажется, что наши противники прогнили изнутри, а США, несмотря на всю свою политику, сохранили колоссальную способность к техническому обновлению и по-прежнему остаются первым номером. Оба мира, которые я вам сейчас набросал, примерно равновероятны, и если спросить, какой мне милее, то я и правда считаю второй более вероятным. Не думаю, что миром будет править Китай. США невероятно живучи и изобретательны, и у них есть преимущество свободы.
Трампизм — это следствие, а не причина
Ларри Котликофф: Многим из нас кажется, что этой администрацией руководит человек, который хочет быть королём. Два дня назад объявили: аспиранты, которым на диплом нужно шесть лет, получают визу на четыре года без автоматического продления. То есть каждому иностранному аспиранту в стране прямым текстом говорят: уезжай. Вчера я услышал, что у Национального бюро экономических исследований (NBER) кончились деньги, потому что Национальный научный фонд сворачивает свою программу по экономике. Признаков того, что страна движется не туда по части способности изобретать и притягивать людей, из которых вырастают будущие звёзды, накопилось слишком много.
Нил Фергюсон: Урезать финансирование иностранным аспирантам — это ещё не признак того, что вы метите в короли или что вы фашист. И Конституции это не нарушает.
Ларри Котликофф: Дело не в финансировании, дело в визах.
Нил Фергюсон: Вы упомянули ещё и урезание денег для NBER. Но это не признаки того, что республика вот-вот падёт. При всём уважении к академической среде, проблема как раз в академической среде и университетах. Я с самого начала работы в США, а это уже 24 года, повторяю одно и то же. Плохо, что колледжи в подавляющем большинстве стоят на левом фланге. Плохо, что профессора по своим политическим взглядам располагаются где-то между Элизабет Уоррен и Александрией Окасио-Кортес. Плохо, что Гарвард, где я преподавал двенадцать лет, в политическом смысле стал по сути филиалом Демократической партии. Вытравить разнообразие взглядов в кампусе было неумно, и последствие оказалось неизбежным: республиканская администрация не могла испытывать к элитным университетам ничего, кроме враждебности.
Ларри Котликофф: Но посмотрите на MIT, на экономические факультеты, на бизнес-школы. К политике они отношения не имеют. У нас есть небольшие сегменты этих огромных университетов, которые заявляют, что нам нужны тридцать местоимений.
Нил Фергюсон: Оговорюсь: американское лидерство в высшем образовании и науке нужно сохранять, особенно в STEM [естественные науки, технологии, инженерия, математика], но и в общественных науках тоже. Тут между нами спора нет. И я не оправдываю ни того, что администрация сделала с финансированием естественных и общественных наук, ни того, как ломают визовые программы, это я тоже говорю прямо. Но надо честно ответить, откуда всё это взялось. Факты. В 2010 году 75 процентов американцев считали высшее образование очень важным. Сегодня таких 35 процентов. Уважение общества к университетам обвалилось, и обвал этот очень чётко коррелирует с политизацией, из-за которой они стали именем нарицательным для woke-перегибов, левой повестки без тормозов. Реформируйте своё заведение так, чтобы оно убедительно перестало быть политическим субъектом. Верните разнообразие взглядов, чтобы в Гарварде могли работать консервативные профессора, а сколько их там сейчас, кажется, один Кен Рогофф. Пока этого не сделано, против вас будут две трети общества, а то и больше.
Впрочем, долго это не продержится, потому что не может продержаться трампизм. Трампизм намертво завязан на личность Дональда Трампа. Ему сейчас 80. Третьего срока у него быть не может. Конституцию не свергнуть, и её не свергнут. Верховенство права цело. Большинство исков, поданных против администрации с января прошлого года, она проиграла. Так что я не понимаю, почему люди от "иностранным аспирантам не продлевают визы" переходят к "республика вот-вот кончится". Это чудовищное преувеличение. Вы великий экономист, Ларри, но моя специальность — причины и следствия в истории. Трампизм — это следствие. Он был реакцией на целый ряд вещей, в которых ошибся либеральный истеблишмент, и именно так надо понимать последние десять лет.
